Кириенко-Малюгин. Стихи периода перестройки (из архива 1987-1991). Блок № 1.
Клуб в работе без заминок,
Гросс зовёт на поединок.
Прячет в физию усмешку:
Чую видит во мне пешку.
Гросс плюс мейстер – не дурак.
Но и я играть мастак.
Признан был без лишних слов
Чемпион средь дураков.
Разыграли мы начало.
Сто чертей его б качало!
Пешки жрёт, как супостат,
Жаден, видно, этот хват.
Любит он дебют испанский
Ну а я – старославянский.
Если гляну изподлобья,
Так заказывай надгробья.
Поединок будет жарок.
Я, кончено, не подарок.
Стоит мне чуть разозлиться,
До победы буду биться.
Надоели очень штили,
Если это миттельшпили.
Лезу к Гроссу в середину.
Он напрасно корчит мину.
Пусть обыгрывал он Таля.
Мы таких, как он, мотали.
Лично я, как друг полей,
Бил тузов и королей.
Сунул Гроссу я ферзя,
Подавился бы зазря!
Да, хватает всё подряд,
Как завзятый супостат!
Потому плевать на дуру,
Сунул в пасть ещё фигуру.
Жму, ну как индийский слон,
Я на вражий бастион.
Позабыв беду-кручину,
Жертвую ещё конину.
Действую, ну как Суворов.
Покажу я русский норов.
Шепчут мне друзья: цугцванг!
Уважаю Гроссов ранг!
Я б налил Гроссу бадью,
А пока дарю ладью.
Мне не жалко: всё отдам.
Надо отворю Сезам!
Гросс бы понял, лоб сверля:
Отдаю – не для себя.
Наступил тут вроде штиль,
Я загнал его в эндшпиль.
Делаю из ничего потешку:
Рвусь в ферзи последней пешкой.
Шёпот слышу: Ну, как Рети!
Тот в ферзи, наверно, метил.
Тут друзья кричат: Ничья!
Гросс признал: она моя!
Март 1987 г.
Теннис
Мой друг-соперник в «Адидасе»
От тапочек до кепочки в фирме.
По барахлу он в высшем классе.
Посмотрим: А каков в игре?
Вот развернувшись так картинно,
Послал он слева мяч в разрез.
С ракеткой фирмы «Украина»,
Бросаюсь я наперерез.
Мой спурт на мяч неукротим,
Летят подмётки ради страсти.
Ответ, как смех, неотвратим
И рвётся публика на части.
Соперник подаёт кручёнку
И мячик плющится в полёте.
Не каждый знает эту «пшёнку»
Беру обычно на излёте.
К мячу подход предельно важен,
Я в плоть и кровь наказ впитал,
Колени гни согласно стажа,
Как Белиц-Гейман указал.
Соперник, кажется, в ударе
И видно гибок, словно плеть.
Какой бы получился парень
Когда б морально пододеть!
По правилам Уимблдона
Для теннисных серьёзных дам,
Держусь я чопорного тона,
Чтоб имидж мой не пострадал.
Игра. Кричит сосед соседу,
Что теннис я не понимаю.
А я забыв себя по сету
Для той задумчивой играю.
Она сидит, едва не дышит,
С надеждой кроссы провожая.
А я соперника не вижу,
Не мяч, себя здесь укрощая.
Я – не игрок, я развлекаю.
Ведь с жиру лучше попотеть.
Я в цель как в глупость попадаю,
Мне стоит только захотеть.
Ах, братцы, мудрость поумерьте!
Не то окажетесь в добре.
Возьмите мяч, себя проверьте.
И вы проявитесь в игре!
Июнь 1987 г.
Ну погоди! (интерпретация)
Беготня царит в экране.
Волк за зайцем. А за что?
Стар и млад сидят в тумане
И в вопросе: кто есть кто?
То ли заяц – волнодумец,
Коли жизнь не дорога.
То ли волк в бегах безумец,
Знать наставили рога.
Кто кого сегодня съест?
Разобраться очень надо.
Может быть в один присест
Иль растянут для услада.
Волк, конечно, хищный зверь,
Рыщет зайца по округе,
Ломится в любую дверь,
Словно на ночлег к подруге.
Волк в борьбе за дело мести
Исстрадался, стал шальной.
Зайца захватить на месте
Он готов любой ценой.
Есть у зайца, видно, связи.
Ведь не больно он хитёр,
Если в тупики залазит,
Как ведущий режиссёр.
А захочет – извернётся,
Зайцу ведь не привыкать.
Волк, конечно, не дождётся
Друга лапай приласкать.
Видно, заяц весь в делах,
Положительный, конечно,
Жизнь волчачью с передряг
Превратил он в ад кромешный.
В этом мире увлечений,
Все в погоне: кто за кем.
Жить совсем без приключений
– Можно. Но ответь: Зачем?
Февраль 1987
Наука
Непонятная есть штука –
Обзывается наука.
Прут в неё со всех сторон,
Кто – дурак, а – кто умён.
Вот работает локтями,
Финиш рвёт почти зубами,
Врач с лохматою рукой –
Всех сведёт на упокой.
Изучает метастазу
Упрощённо, как заразу.
Влепит кой-куда укол
И кладёт под нож на стол.
В книгах утонул, как в море
По прозванию – историк.
Весь кудрявый и начитан,
Самомнением пропитан.
Он открыл блатные тем:
В чём значенье Мельпомены?
Ищет в темах связь времён
И к зарплате прёт. Умён.
Путь всегда извилист, долог,
По нему бредёт зоолог.
Вдруг открытье сделал он:
Бегемот – это не слон.
Взял скрестил ворону с ёлкой,
Получил в бумагах тёлку.
Обалдел, как говорят.
В вузах он дурит ребят.
Агроном, чтоб дать привес
Из дерьма сделал замес.
Пичкал тёлок до упаду,
Обомлел: откуда падаль?
Аспирант затеял склоку,
Не искал, нашёл мороку.
Не признал шефа учёным,
Теперь кофе пьёт толчёным.
Нужен ли эксперимент,
Если в нём интеллигент,
Метит прямо в доктора
С тёмной ночи до утра?
Лучше бы с утра до ночи
В кабаках Ялты иль Сочи,
Душу ублажал свою
И исследовал меню.
Нам твердят – ученье свет,
Коль в карманах нет монет.
Вот такая кутерьма,
Если неучёных тьма.
Март 1987 г.
Надежда
Белый парус над кормою,
Мыс надежды по пути.
Волны пусть со мною спорят,
До тебя хочу дойти.
Вздыбил ветер вал девятый,
Гонит мне наперерез.
Эх, держись! Христос распятый
Сперва умер. Но воскрес!
Небо щупальца раскинув,
Ждёт в объятия свои.
Не дождётся. Если сгину,
То в постели у жены.
Парус белый шторм бросает
На скалу, что по пути.
Он, чудак, ещё не знает –
Глупость можно обойти.
Белый парус над кормою.
Мыс надежды – путь к Судьбе.
Волны этот спор проспорят,
Если я лечу к тебе!
Май 1989 г.
Каждому своё?
Пот гнал товарищ мой с лица,
Вгрызался в почву и пыхтел,
Достиг исканий векового мудреца,
Когда лопатой на природе овладел.
Мне близок был из нашей рати
Второй: в заботах не жалел нутра.
Он награждён был местной братией
Бутылкой жигулёвского с утра.
Среди людей страдал трудяга-сват,
Вершитель главных дел порой.
Четырёхкратный стал лауреат
И пятикратный для жены герой.
Мир на виду и часто странен,
Откладывая почесть на потом.
Надолго оставался безымянен,
Кто пирамиду подпирал хребтом.
Дурачить можно дочек и юнцов:
Мол, всем нужна блатная милость!
А мы надеемся, в конце концов, –
Восторжествует Справедливость?
Июль 1987 г.
Размышления
Гуляли мы в весёлых лабиринтах,
Себя, друзей и недругов пленяли.
И в стайерских забегах или спринтах
Нас ждали, ждали брошенные дали.
Нам мостовые речки заменяли,
И берегом казались тротуары.
А фонари судьбу нам освещали,
Когда мы грезили, слетаясь в пары.
Казалось, соловьи с экранов пели.
Машины вслед коровами мычали.
Вертелись мы на глупой карусели,
Чтоб в кольца закрутить свои печали.
Нас ждут в деревнях матери-старушки,
Для нас лучины в душах зажигая,
И плачут, плачут, хоронясь в подушки,
Что где-то жизнь гуляет молодая.
Терялись наши и чужие мненья,
И ветер странствий на дороги злился.
Мы из деревни вышли без сомненья,
И мы когда-нибудь в деревню возвратимся.
Октябрь 1987 г.
Истины
Русь, как никто, хватила лиха,
И кровью предков пропитала знамя.
Здесь пламя выдохнул Владимир Чивилихин,
Чтобы разжечь патриотизмом память.
Смотрю на мир сквозь русское стекло.
Ценю, что русофобы грязью поливают.
Всем, тем считаю крупно повезло,
Которые себя подхалимажем не марают.
Клянусь, я не озлоблен, справедлив!
Я никого под пресс идей не подминаю.
Средь зарубежных сексуальных див
Я от телячьего восторга не страдаю.
Я победить хочу неверие, тоску,
Хоть мысль и недомыслие встречает.
Я понимаю, что красавицу Москву
Встряхнуть фольклором очень не мешает.
Вы оглянитесь и остановитесь
В текучке дней и трескотне годков,
Мы столько потеряли на одном граните,
Рубя сласловия на радость дураков.
Чтоб оценить народ, пойми ничтожеств.
Для покаяния и чуда пролегли года,
Мне лично истина теперь дороже:
Пусть лучше поздно, чем народу никогда.
Июнь 1987
Я не люблю….
Я не люблю дурацких назиданий,
Прямолинейности восторженных невежд.
Мы слишком много вынесли страданий
И ждём реальности своих надежд.
Я не приемлю тайных обвинений,
Что нам готовят в страхе русофобы.
Пытаясь разломать в потоке мнений
Народный сплав высокой пробы.
Я отрицаю право нигилистов
Чернить истоки древние мои,
Где предки с гиканьем, разбойным свистом
Врагов уничтожали, как могли.
Я не хочу под грохот канонады
Писать для вас волшебные стихи,
И получать какие-то награды,
От тех, на ком лежат грехи.
Я признаю такое в мире право,
Которое клеймит насилие и ложь.
И в культ возводит детские забавы,
В которых Родину всегда найдешь.
1988 г.