УСТРИЦЫ (или хрень заморская). Василий Реснянский
(М. Изд. НКО "Рубцовский творческий союз", 2009)
С тех пор, как Колька Сорокин серьёзно занялся бизнесом, у него всё никак не получалось приехать в свою Песчанку, где остались родители: мать Анна Петровна – меленькая, хрупкая старушка и отец Семён Матвеевич, старик крепкий, коренастый, бывший фронтовик. И вот теперь. Возвращаясь с деловой поездки по маршруту, проходящему вблизи родных мест, он намерено сделал небольшой крюк, свернул с широкого шоссе на узенькую просёлочную дорогу, которая затерялась в бескрайнем море заброшенных полей. Через час, проплыв по безлюдным улицам родного села на своей «Тайоте», он въехал на просторный двор отчего дома и так бибикнул, что дворовый пёс Вулкан, от неожиданности забившись в конуру, истерическим лаем стал ругать японскую технику.
Мать выскочила на крыльцо в цветном халате, босая и выдохнув:
«Сынок!» – скривилась в беззвучном, счастливом плаче.
Следом вылетел отец в очках на лбу и газетой в руке, хлопнул себя ею по коленке и гаркнул: «Мать честная! Явление Христа народу!»
И пошло – обнимались, целовались, плакали, укоряли, стыдили, спрашивали, жалели… Поохали, поцокали языками над гостинцами. За столом в маленькой кухне за угощением говорили, перебивая друг друга, о здоровье, о работе, о внуках, о политике, о ценах и так далее...
Под вечер протопили баню, которая стояла в саду возле озера. Пошли парится и Семён Матвеевич от души «высек» блудного сына, исхлестав до прутьев дубовый веник. Во двор отец с сыном явились распаренные, помолодевшие. Тут же накрыли на стол, который стоял у крыльца дома под яблоней,
Где на сучьях висела электрическая лапочка.
Солнце, проплавив край горизонта, завалилось за него, озоряя небо каким- то особым, таинственным светом. Стадо коров пропылило по улице, раскладывая по дороге свежие лепёшки.
Утки просвистели крыльями над самой крышей, направляясь к озеру. Стояла та удивительная пора начала августа, когда уже сошла жара, а холода ещё не наступили, когда в саду и огороде уже всё вызрело, и природа затаилась в ожидании осени.
Мужчины сели друг против друга, а мать примостилась сбоку стола и молча смотрела на них, слушая разговор.
– Ну, ну… – гудел отец нотой «ре» – бизнесмен ты наш залётный. Всё по за границам, да по за границам, а мать с отцом, село родное совсем забыл.
– Да всё некогда, батя – оправдывался бизнесмен – вот заскочил на денёк.
– А к отцу с матерью надо не заскакивать, а приезжать всей семьёй и не на день, а хотя бы на месяц. Места то у нас какие! Питание всё натуральное. Гляди, чё мать наколдовала, как на свадьбу.
Николай окинул взглядом стол, уставленный чашками и тарелками с разной снедью и между блинами и пирожками, отыскал в глубокой миске свои любимые пампушки, политые сливками и обсыпанные сахаром. Он по-детски
Улыбнулся в душе: «Да больше бы ничего и не надо».
– Ну, ну посмотрим наши трофеи – продолжал старик, вертя в руках бутылку и, не найдя на ней ни одного русского слова, открутил ей башку.
– Это, пап, виски – махнул рукой сын.
– Ну виска нам знакома. Нас в войну ею союзники угощали – наполнил стаканы Матвеевич.
Чокнулись, выпели.
– Пить можно – оценил напиток отец – а по сравнению с водкой хрень.
Не могут империалисты настоящий спирт делать!
– Так это на любителя. Кому что – ответил сын.
– Может оно и так – согласился хозяин стола, наливая по второй. В его голосе наметилась нота «ми». – Вот ты за границей, небось, в ресторанах питаешься?
– Угу– кивнул Николай, обгладывая куриную ножку.
– То-то я смотрю ты худой, как велосипед. Да ты на меня не гляди – наворачивай, наворачивай! Блины, между прочим, у нас со сметаной едят. Это тебе не ресторан!
– А как нам у них за границей с харчами? – спросил он после третьего стаканчика.
– Да всё у них есть– буркнул Николай, проглатывая кусок блина.
– Ну это ты брось! – возразил старик.
– Чего брось. У них, то есть, чего у нас нет – хмыкнул сын, подвигая к себе пампушки.
– Это что же у них там может быть такое, чего у нас нет?
Николай задумался. – Ну, скажем, бананы, ананасы…
– Да это всё фрукты – засмеялся Семён Матвеевич, наполняя стаканчики.
После четвёртой стопки его охватило ощущение лёгкости и уверенности. Мысль приобрела необыкновенную гибкость. Память выдавала слова, значение которых он позабыл. Хотелось полемизировать, спорить, ораторствовать.
Матвеевич почувствовал, что его подняла волна вдохновения. Казалось, дай ему сейчас в руки перо и бумагу, и он напишет ещё одно «Бородино». Голос уверенно звучал нотой «фа».
–Ну и чем тебя за границей в ресторане кормили? – обратился он к гостю, разгрызая огурец.
– Да всем – ответил тот. Антрекоты, шницеля, шашлыки всякие…
– О это всё мясное, это нам знакомо – торжествующе засмеялся отец.
– А ты вот мне назови, к примеру, что-нибудь такое, что бы мы ни ели.
Николай растерялся на секунду и выпалил первое, что пришло на ум.
–Да… хотя бы устрицы.
– Ну, устрицы – это хрень заморская, это не продукт – махнул рукой Семён.
– А мне нравится в белом соусе.
– В чём, в чём?
– В белом соусе.
Старик залился смехом. – Вот я и говорю, хрень заморская в соусе.
– Зря ты, батя, я же пробовал.
– Трезвый?
– Конечно трезвый.
– Ага, знаем мы ваши рестораны – голосом знатока заявил Матвеевич.
– Там сначала клиентов напоят, как следует, а потом пожарят им легушачьих лапок, а те едят, думают, что ветчина. Вот как дурят вашего брата!
– Да нет, отец, это совсем другое блюдо. Этого ты не знаешь.
– Я не знаю? Я не знаю? А что там знать. Хрень она и за границей хрень. У нас-то всё натуральное.
Он широко повёл ладонью над обилием стола и, наткнувшись на горлышко бутылки, ловко подхватил её.
– Вот наливка и та своя! Попробуй, – пропел он на ноте «соль», наполняя стопки.
– И всё-таки ты зря так говоришь – попытался урезонить сын отца. – Не плохая веешь.
– Хрень заморская – перебил его отец.
– А я говорю нормальная еда.
– А я говорю хрень!
– А я говорю, нет!
– А я говорю хрень!
– А я ел!
– Ну и дурак! Потому что нормальный мужик такое жрать не будет!
– А какое - такое? Ты же не знаешь!
– Ну и не знаю и знать не хочу эту хрень.
– Да люди их каждый день едят, у кого деньги есть.
– Люди едят! – передразнил старик, – вот и в телевизоре показывают, люди тараканов едят. Что ж ты салом закусываешь? Давай я тебе тараканов поймаю. Будешь есть?
– Отец, да будет тебе за столом всякие гадости говорить! – вмешалась мать.
– А устрицы – это что ж не гадость? Та же самая хрень!
–Устрицы – это деликатес, батя!
– Знаем мы ваш деликатес – опрокинув очередной стаканчик, загудел тот на ноте «ля». – Мы вон с матерью до войны лебеду с
голодухи ели. Тоже скажешь деликатес?
– Да что ж ты, батя, лебеду с устрицами сравниваешь? – возмутился сын.
– А я и не сравниваю. Я и не сравниваю, потому как лебеду ещё как-то жрать можно, а устрицы – самая настоящая хрень!
– А я говорю не хрень!
– А я говорю хрень!
– Да что ты всё хрень да хрень. Слов что ли других не знаешь?
– Знаю. Но другие слова – это для нормальных продуктов, а это есть натуральная хрень.
– Ту ты же не ел!– возмутился Колька.
– Не ел и есть не буду. Вот ты мне полное поросячье корыто навали этих
устриц, ни одной не возьму!
– Брезгуешь?
– Ни сколько! Я, если хочешь знать, на спор жабе голову откусил – отец щелкнул языком и наполнил рюмки – за бутылку. А устрицы и за бутылку есть не стану, разве что за две только лизну.
Старик взял со стола бутылку, щёлкнул по ней пальцем. – Вот продукт на все времена, а устрицы просто хрень.
– Ошибаешься папаша.
– А я говорю хрень!
Анна Петровна, видя нарастающий скандал, вставила слово – Вы бы тему поменяли.
– Давно пора. – проворчал младший.
– Стало быть, ты признаешь, что устрицы – это самая последняя хрень?
– Да ничего я не признаю!
– Коля – остановила его мать – да может твоя еда не такая уж и вкусная?
– Нормальная еда, мам. Я же ел, а он её даже на картинке ни разу не видел, а спорит!
– Семён – пыталась она примирить супруга – ну чего ты упёрся? Люди же видели, знают.
– Что они знают? Что они видели? – взвизгнул Матвеевич нотой
«си».– Я жизнь прожил! Я фронт прошёл! Видели они у козла под хвостом!
– О, как всё запущено! – застонал Николай, зажимая уши ладонями.
Мать погладила сына по его седеющим волосам.– Да будет тебе-то сынок. Его уж теперь не остановишь. Выпей-ка молочка, успокойся.
Николай на одном дыхании опрокинул гранёный стакан парного молока, обнял мать и поцеловал в плечо. Затем тяжело перевалился через лавку и, нетвёрдо ступая по качающейся земле, направился к сеновалу.
Ночь. Прохладная и густая, как свежеснятые сливки, заполнила своею плотью каждую щёлку, каждую выбоину. Жирная луна, набравшись янтарного сока, силилась оторваться от края черневшего леса; и звёзды, пользуясь отсутствием своего командира, разбрелись по небу, как попало.
– Туррру– пела земляная лягушка, а спрятавшись под лопухом сверчок всё пытался подыграть ей на своей скрипочке и всё ни как не мог попасть в такт.
Поднявшись на сеновал, Колька упал плашмя на белую простынь, постеленную поверх тулупа, и утонул головой в пуховой подушке из голубого ситца с вшитыми по углам лебедями. Лунный луч через прореху в стене пытался нащупать его в бездонии сарая. Где-то в глубине сена мышка строчила острыми зубками сладкий корешок. Запах донника и мяты убаюкивали и последнее, что услышал он сквозь сладкую дрёму, был плаксивый голос отца, жаловавшийся собаке. – Слышь, Вулкан? Я мужик простой, деревенский, всё своими руками, своим горбом. А они мне устрицей в нос тычут…Хрень какая-то.